Неточные совпадения
Жизнь при начале взглянула на него как-то кисло-неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окошко: ни
друга, ни товарища в
детстве!
Всем известно, что у Семена Захаровича было много
друзей и покровителей, которых он сам оставил из благородной гордости, чувствуя несчастную свою слабость, но теперь (она указала на Раскольникова) нам помогает один великодушный молодой человек, имеющий средства и связи, и которого Семен Захарович знал еще в
детстве, и будьте уверены, Амалия Людвиговна…
Захар, произведенный в мажордомы, с совершенно седыми бакенбардами, накрывает стол, с приятным звоном расставляет хрусталь и раскладывает серебро, поминутно роняя на пол то стакан, то вилку; садятся за обильный ужин; тут сидит и товарищ его
детства, неизменный
друг его, Штольц, и
другие, все знакомые лица; потом отходят ко сну…
«Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его? Мне сказали это в
детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить
другого не мог открыть разум, потому что это неразумно».
Детство мое нисколько не отличалось от
детства других юношей: я так же глупо и вяло рос, словно под периной, так же рано начал твердить стихи наизусть и киснуть, под предлогом мечтательной наклонности… к чему бишь? — да, к прекрасному… и прочая.
Она встретила сына с радостью, неожиданной для него. Клим с
детства привык к ее суховатой сдержанности, привык отвечать на сухость матери почтительным равнодушием, а теперь нужно было найти какой-то
другой тон.
— Я с
детства слышу речи о народе, о необходимости революции, обо всем, что говорится людями для того, чтоб показать себя
друг перед
другом умнее, чем они есть на самом деле. Кто… кто это говорит? Интеллигенция.
«Я — не бездарен. Я умею видеть нечто, чего
другие не видят. Своеобразие моего ума было отмечено еще в
детстве…»
Я стал припоминать, на что это похоже: помню, что в
детстве вместе с ревенем, мятой, бузиной, ромашкой и
другими снадобьями, которыми щедро угощают детей, давали какую-то траву вроде этого чая.
Она говорила сейчас, что вы были
другом ее
детства, — «самым серьезным
другом моего
детства», — представьте себе это, самым серьезным, а я-то?
В
детстве и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то
другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до
других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал
других.
В точности не знаю, но как-то так случилось, что с семьей Ефима Петровича он расстался чуть ли не тринадцати лет, перейдя в одну из московских гимназий и на пансион к какому-то опытному и знаменитому тогда педагогу,
другу с
детства Ефима Петровича.
Но озарила меня тогда вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в
детстве моем: «Стою ли я того и весь-то, чтобы мне
другой служил, а чтоб я, за нищету и темноту его, им помыкал?» И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем.
Он уже не счел нужным переделывать ее:
другое воспитание,
другое воззрение, даже дальнейшее развитие нарушило бы строгую определенность этой натуры, хотя, может быть, оно вынуло бы наивность, унесло бы
детство, все эти ребяческие понятия, бабочкино порханье, но что дало бы взамен?
Все это делалось не ради рисовки: мы слишком хорошо знали
друг друга. Делалось это просто по вкоренившейся многолетней привычке не пропускать никакой мелочи и ко всему относиться внимательно. Если бы он не занимался изучением следов с
детства, то умер бы с голода. Когда я пропускал какой-нибудь ясный след, Дерсу подсмеивался надо мной, покачивал головой и говорил...
— Верочка,
друг мой, ты упрекнула меня, — его голос дрожал, во второй раз в жизни и в последний раз; в первый раз голос его дрожал от сомнения в своем предположении, что он отгадал, теперь дрожал от радости: — ты упрекнула меня, но этот упрек мне дороже всех слов любви. Я оскорбил тебя своим вопросом, но как я счастлив, что мой дурной вопрос дал мне такой упрек! Посмотри, слезы на моих глазах, с
детства первые слезы в моей жизни!
Бедная Саша, бедная жертва гнусной, проклятой русской жизни, запятнанной крепостным состоянием, — смертью ты вышла на волю! И ты еще была несравненно счастливее
других: в суровом плену княгининого дома ты встретила
друга, и дружба той, которую ты так безмерно любила, проводила тебя заочно до могилы. Много слез стоила ты ей; незадолго до своей кончины она еще поминала тебя и благословляла память твою как единственный светлый образ, явившийся в ее
детстве!
Она была близким
другом моей матери, и в моем
детстве мы часто у них жили.
В
детстве мне было известно, что мои родители были
друзья обергофмейстерины княгини Кочубей, которая имела огромное влияние на Александра III.
Дерсу стал вспоминать дни своего
детства, когда, кроме гольдов и удэге,
других людей не было вовсе. Но вот появились китайцы, а за ними — русские. Жить становилось с каждым годом все труднее и труднее. Потом пришли корейцы. Леса начали гореть; соболь отдалился, и всякого
другого зверя стало меньше. А теперь на берегу моря появились еще и японцы. Как дальше жить?
Отпевание произвело на князя впечатление сильное и болезненное; он шепнул Лебедеву еще в церкви, в ответ на какой-то его вопрос, что в первый раз присутствует при православном отпевании и только в
детстве помнит еще
другое отпевание в какой-то деревенской церкви.
Впрочем, почему же не ввести мне сына моего лучшего
друга и товарища
детства в этот очаровательный семейный дом?
— Так, так! Сын моего
друга, можно сказать, товарища
детства, Николая Петровича?
— Не от простуды. Не от простуды, поверьте старику. Я тут был, я и ее хоронил. С горя по своем князе, а не от простуды. Да-с, памятна мне и княгиня! Молодость! Из-за нее мы с князем,
друзья с
детства, чуть не стали взаимными убийцами.
Раньше у Диди было два припадка — один в раннем
детстве,
другой, когда ей было тринадцать лет, то они еще ничего не доказывали.
Ни тот, ни
другой не знали по-немецки; а я говорил на этом языке с
детства.
Хотя я с
детства говорил по-немецки, в Дерпте учился и сдавал экзамен на этом языке, много переводил — и все-таки никогда ничего не писал и не печатал по-немецки. Моя речь появилась в каком-то венском листке. В ней я-с австрийской точки — высказывался достаточно смело, но полицейский комиссар, сидевший тут, ни меня, никаких
других ораторов не останавливал.
Как хорошо… И как печально. Мне вспоминается
детство и деревня Коляновских… Точно прекрасное облако на светлой заре лежит в глубине души это воспоминание… Тоже деревня, только совсем
другая… И
другие люди, и
другие хаты, и как-то по — иному светились огни… Доброжелательно, ласково… А здесь…
Опять-таки, я давно уже заметил в себе черту, чуть не с
детства, что слишком часто обвиняю, слишком наклонен к обвинению
других; но за этой наклонностью весьма часто немедленно следовала
другая мысль, слишком уже для меня тяжелая: «Не я ли сам виноват вместо них?» И как часто я обвинял себя напрасно!
Видишь,
друг мой, я давно уже знал, что у нас есть дети, уже с
детства задумывающиеся над своей семьей, оскорбленные неблагообразием отцов своих и среды своей.
— Случилось так, — продолжал я, — что вдруг, в одно прекрасное утро, явилась за мною
друг моего
детства, Татьяна Павловна, которая всегда являлась в моей жизни внезапно, как на театре, и меня повезли в карете и привезли в один барский дом, в пышную квартиру.
—
Друг мой, я готов за это тысячу раз просить у тебя прощения, ну и там за все, что ты на мне насчитываешь, за все эти годы твоего
детства и так далее, но, cher enfant, что же из этого выйдет? Ты так умен, что не захочешь сам очутиться в таком глупом положении. Я уже и не говорю о том, что даже до сей поры не совсем понимаю характер твоих упреков: в самом деле, в чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том, что родился не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
Я тотчас же пошлю к князю В—му и к Борису Михайловичу Пелищеву, его
друзьям с
детства; оба — почтенные влиятельные в свете лица, и, я знаю это, они уже два года назад с негодованием отнеслись к некоторым поступкам его безжалостной и жадной дочери.
У маркизы хранилось шесть больших стихотворений: на смерть Пушкина, который во время ее
детства посадил ее однажды к себе на колени; на смерть Лермонтова, который однажды, во время ее
детства, подарил ей бонбоньерку; на смерть двух-трех московских ученых, которых она знала и считала своими
друзьями, и на смерть Шарлотты Кордай, Марии-Антуанетты и madame Ролан, которых она хотя лично не знала, но тоже считала своими
друзьями.
С гражданами она познакомилась через Красина, к которому по приезде в Петербург отнеслась как к
другу своего
детства и с которым весьма скоро успела вступить в отношения, значительно согревшие и восполнившие их детскую дружбу.
Это товарищ
детства, это
друг юности! хорош!
К последним его звукам прицепились чуть-чуть слышно
другие, сначала резвые, игривые, как будто напоминавшие игры
детства: слышались точно детские голоса, шумные, веселые; потом звуки стали плавнее и мужественнее; они, казалось, выражали юношескую беспечность, отвагу, избыток жизни и сил.
У нее был племянник — сын ее покойной любимой сестры, которого она считала своим прямым и единственным наследником, каким он был и по закону, а потому и берегла копейку, считая ее не своей, а «Аркаши», как она звала Аркадия Петровича Савина, оставшегося в
детстве сиротой после одного за
другим умерших родителей и когда-то воспитывавшегося в московском корпусе, и воскресные и праздничные дни проводившего у Ираиды Степановны, боготворившей мальчика.
Детство — этот счастливый, беспечный возраст пролетело совсем не так приятно для него, как для
других детей.
Они с самого раннего
детства были привязаны
друг к
другу теплой и заботливой дружбой.
— Нет, не надо! — отвечал тот, не давая ему руки и целуя малого в лицо; он узнал в нем
друга своего
детства — мальчишку из соседней деревни — Ефимку, который отлично ходил у него в корню, когда прибегал к нему по воскресеньям бегать в лошадки.
— Я, ваше превосходительство… Очень приятно-с!
Друг, можно сказать,
детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.
— Милый мой! — начал тонкий после лобызания. — Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щеголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь… Это вот моя жена, Луиза, урожденная Ванценбах… лютеранка… А это сын мой, Нафанаил, ученик третьего класса. Это, Нафаня,
друг моего
детства! В гимназии вместе учились!
Он сжал ее маленькую руку в своей. Ему казалось странным, что ее тихое ответное пожатие так непохоже на прежние: слабое движение ее маленьких пальцев отражалось теперь в глубине его сердца. Вообще, кроме прежней Эвелины,
друга его
детства, теперь он чувствовал в ней еще какую-то
другую, новую девушку. Сам он показался себе могучим и сильным, а она представилась плачущей и слабой. Тогда, под влиянием глубокой нежности, он привлек ее одною рукой, а
другою стал гладить ее шелковистые волосы.
—
Друг мой, — произнес Степан Трофимович в большом волнении, — savez-vous, это чудесное и… необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения… dans ce livre [вы знаете… в этой книге (фр.).]… так что я это место еще с
детства упомнил.
Но нужно и вообще сказать: как раз к художеству и лапа и мама были глубоко равнодушны; на произведения искусства они смотрели как на красивые пустячки, если в них не преследовались нравственные или религиозные цели, В
других отношениях мое
детство протекало почти в идеальных условиях: в умственной области, в нравственной, в области физического воспитания, общения с природою, — давалось все, чего только можно было бы пожелать для ребенка.
Какие же причины руководили молодой девушкой для такого разрыва с
другом своего
детства и с человеком, которому она дала слово быть
другом — графом Вельским, ставшим мужем ее подруги?
— Мой отец — да, но моя мать… Вы знаете, она урожденная княжна и ни за что не хочет, чтобы я вышла не за титулованного жениха. Вы
друг моего
детства, я вам расскажу все.
С Елизаветой Петровной Дмитрий Павлович был
другом раннего
детства, затем они расстались и встретились лишь по приезде Дубянской в Петербург.
Любовь же молодой девушки к
другу ее
детства он находил, опять же убежденно — гибельною для нее блажью.